Воскресенье, 22.04.2018, 06:33
Ш  К  О  Л  А     П  И  Ф  А  Г  О  Р  А
      Предмет математики настолько серьезен, что нужно
не упускать случая, сделать его немного занимательным".
                                                                           Блез Паскаль
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
ПАМЯТКИ ПО МАТЕМАТИКЕ   ВЕЛИКИЕ МАТЕМАТИКИ   ТЕОРИЯ ЧИСЕЛ   МАТЕМАТИЧЕСКАЯ ЛОГИКА
УРОКИ МАТЕМАТИКИ В ШКОЛЕ
МАТЕМАТИЧЕСКАЯ КЛАДОВАЯ
В МИРЕ ЗАДАЧ
ЕГЭ ПО МАТЕМАТИКЕ
МАТЕМАТИКА В НАЧАЛЬНОЙ ШКОЛЕ
ВАРИ, КОТЕЛОК!
УДИВИТЕЛЬНАЯ МАТЕМАТИКА
ВЫСШАЯ МАТЕМАТИКА
В МИРЕ ИНТЕРЕСНОГО
Категории раздела
ЧИСЛОВАЯ СИМВОЛИКА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ [9]
ИСТОРИЯ ГЕОМЕТРИИ ОТ ПАРАЛЛЕЛЬНЫХ ПРЯМЫХ ДО ГИПЕРПРОСТРАНСТВА [38]
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Форма входа

Главная » Файлы » ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ МАТЕМАТИЧЕСКОЙ НАУКИ » ЧИСЛОВАЯ СИМВОЛИКА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Красота порядка — Данте
09.04.2016, 16:29
В отличие от неясного и часто «удивительно туманного» числового символизма, использовавшегося другими средневековыми авторами, писавшими на вульгарной латыни, Данте использует точные и продуманные символы. Ученый, философ, теолог, мистик и поэт, он неизбежно относился к небольшой группе тех, кто их «хорошо знал». Вот почему его читатель должен хотя бы приблизительно представлять суть средневекового знания и, что более существенно, быть готовым меняться духовно.

Средневековые аллегории и мистицизм далеки от сознания современного читателя, представления которого основаны на творчестве Уолта Уитмена или В. Линдсея. Однако их представления о средневековой мистике не были экстравагантными или неосознанными. Они воспринимали ту эпоху как сочетание откровения и порядка, глубина проникновения в его суть находилась в прямой зависимости от понимания точного соотношения всех вещей с Вселенской Гармонией.

Аллегория тоже не чужда современному мышлению. Поэтому приводимый ниже подтекст «Божественной комедии» доказывает ее значительность и вневременной характер.

Отметим, что в Средние века аллегория считалась естественным способом выражения не только в духовных, но и в светских текстах, особенно когда подобные произведения имели дидактическую направленность. В религиозных же сочинениях, как мы показали в последних двух главах, встречаются попытки найти более глубокие и тонкие толкования Священного Писания, часто приводившие к чрезмерному расширению объема.

Средневековая церковная литература в основном состоит из подобных комментариев и проповедей, в равной степени посвященных объяснению исторического, аллегорического, морального и анагогического значения излюбленных отрывков из Писания.

«Божественная комедия» объединяет эти качества, являясь дидактическим и религиозным сочинением. В письме Кангранде делла Скала Данте подчеркивает, что его произведение — сложное переплетение значений, чья экзегетика основывается на четырехзвенной схеме толкования текста Священного Писания.

Необычайное пристрастие Данте к аллегории в полном объеме проявилось в Convivio, где каждая ода сопровождается экспозицией, неуместной, а потому вряд ли понятной в интерпретации любого комментатора, кроме самого поэта.

Суть Vita nuova («Новой жизни»), Convivio («Пира») и De monarchia («Монархии») воплощает аллегорическую утонченность, отраженную в «Божественной комедии». Тем не менее ее подтекст очевиден именно благодаря письму Кангранде делла Скала и попутно тому, что сам Данте дважды в «Божественной комедии» заостряет внимание читателя на тех истинах, которые скрываются внутри его стихов:

О, вы, разумные, взгляните сами, И всякий наставленье да поймет, Сокрытое под странными стихами!

Обнаружить это внутреннее значение означает удовольствие, а вовсе не скучное времяпрепровождение. Ведь, как сказал Августин, «самое скрытое значение самое сладостное».

Все элементарно, именно из-за щепетильного подтекста интерпретации Данте настолько разнообразны и часто свободны по своему значению, подобно средневековому Писанию. Основательность таких экзегез зависит от отнесенности подобных интерпретаций к выражениям верований, интеллектуальных привычек и целей как самого Данте, так и его поколения. В равной степени оно зависит от классификации каждой части поэмы, как часть предмета соотносится с целым.

При всей сдержанности и абсолютном признании того, что я, как исследователь, уступаю Данте, все же предлагаю возможный комментарий, хотя и признаю, что это лишь «врата и ключ» к его представлению о Вселенной.

Наше первое знакомство с Данте произошло через «Новую жизнь». Мы, несмотря на его прошлое, стремились показать, что Данте принял «Новую жизнь», христианскую, осознаваемую не путем приобретения знаний, а посредством «откровения». Оно было даровано Данте прежде всего через Беатриче, которая в земном своем воплощении носила отпечаток Божественного образа.

Данте выступает здесь как последовательный мистик, убежденный в предопределенности всех вещей, но пока не способный полностью осознать этот порядок. Реальность Божественного плана открылась ему постоянным повторением числа 9 в связи с Беатриче. Впервые об этом написал Грейнджент, пытавшийся найти убедительное практическое обоснование его числовому символизму.

Из всех средневековых числовых символов немногие могут сравниться по выразительности с числом 9, которое всегда оставалось ангельским. Ни один современный читатель не упускал из виду столь привлекательное указание на характер, с которым соотносилась Беатриче.

И тем не менее для Данте само число наполнялось большей конкретикой, чем связь с его ангельским значением. Хорошо известное объяснение сводится к тому простому факту, что «число это было столь ей свойственно потому, что при ее зачатии все девять небес находились в совершеннейшей взаимной связи» (Новая жизнь, XXX, 26–27).

Человеческий разум не свободен в понимании сущности, связанной с Единением. Следовательно, 3 даже более понятно образованному человеку, чем 1 и тем более 9. Корень — 3, источник — 1. Данте замечает, что Беатриче «сама — девять, то есть чудо» (Новая жизнь, XXX, 39).

Чудо, как мы узнаем из «Монархии», есть «непосредственное действие первого действующего начала, без участия начал вторичных» (Монархия, IV).

Причина чудес также объясняется как зримое представление невидимых вещей.

Подобно тому как впоследствии зримый творил чудеса ради незримого, так он же, незримый, являл их ради зримого.

Иначе говоря, Беатриче и число 9 в равной степени являются земным отражением Первопричины, и ее суть откровенно схожа с ангельской. Дж. Б. Флетчер добавляет, что она «подобна безупречной святой Деве» (аллегории «Новой жизни»).

Подчеркнем, что Кангранде делла Скала, самый вероятный прототип правителя, был представлен Данте в «Божественной комедии». Данте в возрасте девяти лет реально встретился со своим духовным спасителем (Беатриче) и метафорически — с предполагаемым спасителем империи. Теперь, как отмечает Флетчер, становятся очевидны обстоятельства, связанные с Беатриче.

Существовала и вторая причина увлеченности Данте этим числом. Учитывая его склонность к фатальному и знаниям по астрологии, разумно возвести происхождение числа к астрологии. Выделяется только девятый дом, предмет специального комментария Роджера Бэкона, подытожившего исследования своих предшественников следующим образом: «Ежели 9-й дом, как они говорят, стал предметом систематического изучения, перемещением веры, божества и религии, является домом поклонения Господу, мудрости, книг, письменности и отчетов посланников, сообщений и снов. Тогда, следовательно, справедливо, как они говорят, что дом привязан к Юпитеру, потому что ради этих благословений он нуждается в вере, религии и поклонении Господу, изучении мудрости множества книг и писем. Одновременно наличествует огромное количество посланников, таких как пророки, апостолы и священники, создающие подходящие сообщения, рассматривающие благородное состояние этой жизни и имеющие частые откровения во снах, видениях и во время экстазов».

Хотя и нет указаний на то, что девятый дом присутствует в гороскопах Беатриче или Данте, можно допустить, что именно это астрологическое число усилило склонность к нему Данте. Беатриче явилась для него «посланницей» небес, хотя любовь к ней дарована поэту в частых откровениях во снах, экстазах и видениях (Новая жизнь, III, XII, XXIII, XXIV, XL, XLIII).

Именно такое видение (Новая жизнь, XLIII) побудило его не писать больше до тех пор, пока он мог сказать о Беатриче такое, «что еще никогда не говорили о женщине», о Беатриче, которой была свойственна склонность к совершению его собственного великого «путешествия к вере, божеству и религии». Хотя его и наставляли в связи с духовной гармонией круга (Новая жизнь, XII) как символа единства и совершенства. В то время он по-прежнему находился настолько далеко от принятия этой гармонии, что склонялся к земному искушению Donna pietosa или другой pargoletta.

Вторая стадия развития Данте в его отступлении от Беатриче произошла, когда он искал утешения в философии. Заблуждение в том, что он не жаждал знания, поклоняясь ему как таковому, не вникая в откровение. Как и Улисс, он искал истину не добродетельным путем. Он еще не научился удовольствоваться сущим (Ч., III), равно как и ожидать Беатриче:

Ch’ e opra di fede. А дальше — дело веры.

Трудно сказать, насколько этот период отразился в «Пире», рассказе, созданном после события. Определить, насколько далеко он отошел от дороги спасения, можно, лишь обратившись к саркастическому вопросу Кавальканти:

Se per questo cieco carcere vai per altezza d’ ingegno, mio figlio ov’ e? perche поп ё ei teco? Если в этот склеп слепой Тебя привел твой величавый гений, Где сын мой? Почему он не с тобой?

Поставленный вопрос носит привкус отнюдь не теологического учения.

Кавальканте явно продолжает верить, что подземный мир можно завоевать через altezza d’ ingegno. Подразумевая, что Данте и Гвидо во время изучения одной или более ветвей эзотерического знания, просачивавшегося в Испанию с Востока, собирались с коллегами. Этот мир, независимо от его содержания, обычно воспринимался в христианской Европе как «магический и еретический». Путаница подробно отражена в «Истории инквизиции Средних веков» Генри Чарльза Ли, особенно проявившись в отсылках Данте на латинский перевод трактатов Аверроэса и характеристике его как чародея.

Впечатление усиливается, о чем я неоднократно заявлял, упоминанием веревки для ловли зверя, которую Данте носит до тех пор, пока не отдает Вергилию:

Стан у меня веревкой был обвит. Я снял ее и, повинуясь свято, Вручил ее поэту моему, Смотав плотней для лучшего обхвата.

Описание веревки и ее свойств совпадает с поясом, традиционно входившим в облачение чародея. Если Данте занимался магией любого рода, то его вполне могли посвятить в сложную нумерологию, обычно с ней связанную.

Во всяком случае, очевидно, он вернулся из путешествия к теоретическим изысканиям с незыблемым убеждением о порядке Вселенной. Убежденный в дуализме тела и души, материи и духа, действия и созерцания, он тем не менее подчинил материю духу, представляя микро- и макрокосм как более или менее совершенные отражения интеллектуального мира: «Внутри человека могут быть изъяны и помехи двоякого рода: одни — со стороны тела, другие — со стороныдуши (Пир, 1,1).

Каждая чувствующая душа движима либо всеми своими чувствами, либо каким-нибудь одним, так что движение есть способность, объединенная с чувством (Пир, III, 2, 23–34).

Духовных существ столько, сколько движений третьего неба, они порождают круговращение только тем, что его разумеют (Пир, II, 5, 66–80).

Намерение Бога, чтобы все представляло божественное подобие в той мере, в какой способно по своей природе. Вот почему сказано было: «Сотворим человека по образу и подобию нашему» (Монархия, I, 8).

Таким образом, Данте соглашается с концепциями доминиканского реализма, сформулированными Альбертом Великим и Фомой Аквинским: «Подобно тому как природа в единичных своих проявлениях послушна природе в целом, когда она наделяет человека тридцатью двумя зубами, и не больше и не меньше того» (Пир, I, 7, 53–58). Таково «предвидение универсальной природы, которое предопределяет особенность природы в ее совершенстве».

«Каждая материальная форма вытекает из собственной первопричины, которая является Господом, как записано в Liber de causis [Liber Aristotelis de expositione bonitatis purae, «Книга о причинах», или «Книга Аристотеля об истолковании чистого блага»]. Они образуют свое разнообразие не на основании ее, поскольку она необычайно проста, но от вторичных причин или от материи, из которой она происходит».

Метод, благодаря которому частное вытекает из всеобщего, он почерпнул из пифагореизма.

Tu credi che a me tuo pensier mei da quel ch’ e primo, cosi come raia da l’ un, se si conosce, il cinque e ’l sei.

Ты веруешь, что мысль твоя стремится Ко мне из Первой так, как пять иль шесть Из единицы ведомой лучится.

Восхищение пифагореизмом было достаточно широко распространено в Средние века, проявившись у Данте в восьми обращениях к Пифагору. В одном из них Пифагор именуется первым философом и находится «почти в начале основания Рима» (Пир, XV, 53–57).

Сочетание первенства и схожесть до основания Рима оказывалось, в понимании Данте, равнозначным божественному одобрению.

Влияние пифагореизма отчетливо прослеживается во всех прозаических трудах Данте. В «Пире» ему нравится подсчет арифметических данных в связи с небом Солнца: «Именно данным светом все науки освещаются, поскольку при обсуждении их всегда остается числовой процесс… Что же касается размышлений о естествознании, они в основном касаются принципов природы трех вещей, чтобы познать материю, силу и форму. Следовательно, мы видим, что три не только коллективное, но и индивидуальное число. Отчего Пифагор, как заявляет Аристотель в первой «Метафизике", выводит «четность" и «нечетность" началом естественных вещей, считая, что все они являются числами».

В том же отрывке Данте называет геометрию «белой» и объясняет в De vulgari eloquentia, что цвета принимают свойства природы чисел, измеряясь как белые, точно так же как числа измеряются единицами.

«И простейшее качество, которым является единица, более ощутимо в нечетном, чем в четном числе, и простейший цвет, которым является белый, более заметен в оранжевом, чем в зеленом».

Его изображение трех чудесных появлений Беатриче также является объяснением ангельского порядка, обычного богословского рассуждения его времени. Рассуждая о звездном небе, он приходит к «утонченному рассуждению» о числах 2, 20 и 1000. Его доводы по поводу объединенной империи основываются в некоторой степени на пифагорейском принципе: «Каким образом оно вытекает из того, что «является одним", видно в основе «будучи добродетельным" и «является многим", при порицании «будучи плохим". Отчего Пифагор. размещает «вечность" по сторону добродетели, а «множество" — на стороне зла».

Даже в метрике Данте предпочитает последовательности из нечетного числа слогов философскую истину: «Что же касается четного числа слогов, то мы используем их редко, благодаря их грубости, поскольку они сохраняют природу четных чисел, подчиняясь им, как материя форме».

По Данте, процесс излучения начинается с того, что Один — это Господь. Соответственно, Единство воплощено в идеальной форме Троицы, Триединого Бога и трех его качеств — Силы, Мудрости и Любви, а затем расширяются до девяти ангельских чинов.

Власть Отца предполагается в виде трех порядков первой иерархии, Мудрость Сына в виде второй иерархии, Любовь Святого духа в виде третьей. «И поскольку каждая личность из Божественной Триады может рассматриваться как часть триединого целого, в каждой иерархии выделяются 3 группы».

В свою очередь, ангелы — движущая сила небес, которые, таким образом, соответствуют девяти ангельским порядкам. Десятое небо, или Эмпирей, воплощает «единичность и стабильность Господа».

Наконец, отметим движение небес, размещающее предметы здесь внизу иначе, чтобы получить несколько информирующих сил. Подобное определяющее влияние особенно заметно в воздействии небес на четыре времени года, которые в свою очередь соответствуют четырем периодам жизни, а также четырем темпераментам и четырем частям Церковного дня.

Аналогичным образом Данте определяет жизнь человека в своем открытии схожести наук с небом, «особенно в соотношении их порядка с числами».

Во всех частях подобной космической схемы находим красоту порядка, ибо «человек называет красивыми такие вещи, части которых согласовываются».

Для Данте Вселенная во всяких смыслах обладает Первичной красотой, двигаясь по своему предопределенному пути в шесть веков к небесной цели, определенной при ее Создании. Цели же достигают, когда приблизятся к последнему обозначенному числу. Тогда человек, как и десятая часть серебра, заместит падших ангелов:

Le cose tutte quante hanno ordine tra loro, e questo e forma che l’ universo a Dio fa simigliante. Всев мире неизменном Связует строй; своим обличьем он Подобье Бога придает Вселенной.

Возможно, Данте представил себя частью Вселенской системы, когда в высшей точке жизни был спасен, чтобы, по примеру Христа, начать свое путешествие в Страстную, великую пятницу в возрасте 35 лет. Данте, как Христос, который в 35 лет перешел от плотской жизни к жизни вечной, спускается в Ад на закате, остается там в течение ночи, дня и ночи и поднимается утром третьего дня (Ч., I, 13–18).

Дословно «Божественная комедия» представляет собой путешествие Данте, с помощью которого ему даруется видение «славы Перводвигателя» и того, «как она вновь светит во всех частях Вселенной, в некоторых частях больше, в других — меньше».

В первой книге «Монархии» Данте устанавливает строгое отношение части к целому. Из приведенного высказывания и других мнений по данному поводу ясно, что он рассматривает свое видение как единое целое, состоящее из многих соотнесенных между собой частей, что точно отражается в индивидуальной природе поэта и его реконструкции Божественного порядка.

В этом случае наша задача — «обнаружение двойного порядка в [Комедии], чтобы узнать порядок частей, соотносящихся друг с другом, и их порядок в отношении некоторой общности, которая, сама по себе, не является частью… ради порядка частей в отношении к единству, высшему порядку как конца другого» (Монархия, 1,6, 8-14).

Начало, по Данте, вместе с высшим порядком позволит нам найти ключ ко многим его значениям, разместившись вместе с поэтом у начальной точки. Таков первый и бесспорный факт Триединства, поскольку 1 является Альфой и Омегой всех вещей.

Итак, 1 — это начало, 10, 100 или 1000 — конец. Что же касается Троицы, она и начало, и конец как материи, так и времени (прошлого, настоящего, будущего) внутри единства Духа. Видение Троицы создает его смысл и методику.

Ne la profonda e chiara sussistenza de l’ alto lume parvermi tre giri di tre colori e d’ una contenenza Я увидал, объят Высоким Светом И в ясную глубинность погружен, Три равноемких круга, разных цветом.

Три круга (каждый соответствует 1 и 10) представлены тремя цветами и одной величиной, тремя «делениями» Господа. Указывается также последовательность трех личностей:

E l’un da l’ altro come iri da iri parea reflesso, e ’l terzo parea foco che quinci e quindi igualmente si spiri. Один другим, казалось, отражен, Как бы Ирида от Ириды встала; А третий — пламень, и от них рожден.

Отец — Первопричина, Начало, Создатель, что отражается в его собственной благодати, Свете, представленном Сыном.

В Троице отец является воззрением одного, Сын воззрением двух, Богочеловека, Божественного и человеческого, представляя нисхождение Разума (или Формы) и материи из Первопричины:

Forma e matera, congiunte e purette, usciro ad esser che non avia fallo, come d’ arco tricordo tre saette. Врозь и совместно, суть и вещество В мир совершенства свой полет помчали, — С тройного лука три стрелы его.

Таким образом, даже Троица оказывается осведомленной в сущности гуманистичности:

Dentro da se, del suo colore stesso, mi parve pinta de la nostra effige. Внутри, окрашенные в тот же цвет, Явил мне как бы наши очертанья.

Или выраженное более отчетливо:

Ma tre persone in divina natura, ed in una persona esse e l’ umana. Но в божеской природе три лица И в одном лице и Бог и человек.

Как мы уже убедились, такова методика, благодаря которой Единство восстанавливается из многообразия. Значит, Третья личность, Святой Дух, «в равной степени исходит и от одного, и от другого».

Самым очевидным выражением трех в одном является внешняя форма «Божественной комедии», состоящей из трех кантик, церковных гимнов (на библейский текст). Стихотворная форма представляет собой terza rima, где три строки имеют одну рифму. Единство целого подкрепляется далее делением на 100 песен.

Чтобы решить проблему деления 100 на три равные части, ожидаемым решением должно стать 33 + 33 + 33 = 99, добавление же 1 сплотит их в единое целое. По-видимому, Данте имел в виду подобное представление, поскольку первая песнь «Ада» отличается от остальных рефреном из второй песни, тогда как в последующих песнях первая строка вытекает из предыдущей.

События «Ада» некоторым родом обособлены от остальной части «Божественной комедии», на что указывают слова Вергилия в адрес Данте до того, как он предпринял путешествие:

A te convien tenere altro viaggio. Ты должен выбрать новую дорогу.

На самом деле никакое движение не ознаменует прогресс, пока оно не станет разумным. Следовательно, во второй песни перемещений не происходит, хотя формально путешествие начинается, когда мы уходим из песни I вместе с заключительной строкой:

Allor si mosse, е io li tenni retro. Он двинулся, и я ему вослед.

Подобному замыслу не соответствует деление поэмы на четыре части вместо трех. Следовательно, Данте попытался одновременно оседлать двух лошадей, придерживаясь трех фактических делений 34, 33, 33-й песен, чисел, тождественных жизни Христа, умершего в возрасте 33 лет на 34-й год. Одновременно он намекает, что «Ад» имеет дополнительную или объединяющую песнь.

Профессор Флетчер обратил мое внимание на весьма примечательную особенность этого цифрового образа. Как Беатриче, так и «Божественная комедия» восходят к числу 3. Беатриче воспринимается Данте как чудо. Бог может завершить свои дни чудесами.

Такова и «Божественная комедия», роета sacra, которая приведет человека к искуплению, великому «плану» Господа, тому проекту, который обозначен в De monarchia («О монархии»). И если святость «чуда» коренится в 3, завершенность плана предсказывается в 100 песнях, производных из полного и самоумножающегося числа 10. Одновременно вместе со структурой «Божественной комедии» в полной мере проявляется чудо Беатриче, и 9 становится 10.

Значительно более существенна организация духовного мира, куда ведет нас поэт. Здесь также Троица проявляется в триаде из Рая, Чистилища и Ада.

Естественно, Царство Небесное — самое совершенное отражение Божественности. Здесь находим совершенный образец в том виде, как он далее устанавливается в «Пире»: Троица включает три иерархии, каждая делится на три последовательности, завершающиеся Первым Принципом. Здесь девять движущихся сфер и Эмпиреи (Небеса), они, в свою очередь, наделяют человека в равной степени божественными качествами, сохраняя относительную дистанцию от Первопричины, исходя из совершенного созерцания ангелов к почти земной изменчивости тех, кто находится в лунном круге.

Li altri giron per varie differenze le distinzion che dentro da se hanno dispongono a lor fini e lor semenze. Questi organi del mondo cosi vanno, come tu vedi omai, di grado in grado, che di su prendono e di sotto fanno. Riguarda bene omai si com’ io vado per questo loco al vero che disiri, si che poi sappi sol tener lo guado. Lo moto e la virtu de’ santi giri, come dal fabbro l’ arte del martello, da’ beati motor convien che spiri; e’l ciel cui tanti lumi fanno bello, de la mente profonda che lui volve prende l’ image e fassene suggello. E come l’ alma dentro a vostra polve per differenti membra e conformate a diverse potenze si risolve, cosi l’ intelligenza sua bontate multiplacata per le stelle spiega, girando se sovra sua unitate. 118 Так поступает к остальным кругам Премного свойств, которые они же Приспособляют к целям и корням. 121 Строй членов мира, как, всмотревшись ближе, Увидел ты, уступами идет И, сверху взяв, потом вручает ниже. 124 Следи за тем, как здесь мой шаг ведет К Познанью истин, для тебя бесценных, Чтоб знать потом, где пролегает брод. 127 Исходят бег и мощь кругов священных, Как ковка от умеющих ковать, От движителей некоих блаженных. 130 И небо, где светил не сосчитать, Глубокой мудрости, его кружащей, Есть повторенный образ и печать. 133 И как душа, под перстью преходящей, В разнообразных членах растворясь, Их направляет к цели надлежащей, 136 Так этот разум, дробно расточась По многим звездам, благость изливает, Вокруг единства своего кружась.

«Его единство» обосновывается фактом кругового изменения. Итак, повторяющиеся образы и эмблемы Троицы всеобщи благодаря восхождению. Свет на солнце вращается три раза вокруг Данте и Беатриче (Р., X, 76–77), три круга в тех же самых небесах, второй трижды поющий «в одном из новых» (Р., XII, 28), три ученика, соединяющиеся один «к двоим, которые с нами рядом» (Р., XXV, 106–108) в Небесном небосклоне. Они, вместе с постоянными отсылками к Троице, рассеивают атмосферу Высшего Совершенства во всем Царстве Небесном.

Ад строго организуется в соответствии с Божественным планом и напоминает Рай по двум причинам. Во-первых, это царство создано Господом, о чем свидетельствует надпись на его воротах: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Во-вторых, он четко противоположен Царству Небесному.

Подобно тому как семь добродетелей противопоставлены семи порокам, так и девять небесных сфер должны найти свои аналоги в девяти кругах Ада, чтобы завершиться десятой категорией «точной настройки» у края пропасти. Намеренно или случайно, но происхождение всех движений и всех действий хорошо сбалансировано бездействием тех, кто живет для себя и ничего не отдает (А., III, 34–42).

Questi sciaurati, che mai non fur vivi. To горестный удел Тех жалких душ, что прожили, не зная Ни славы, ни позора смертных дел.

Они подвергаются справедливому наказанию в виде вечных укусов шершней и ос, деятельности, которая не завершается ничем.

Благодаря безусловному противопоставлению Ада Раю многие изображения Троицы в Раю отражаются в подземных склепах Ада. Люцифер, как и Цербер, имеет три головы. Герион по природе троичен. В трех пастях Люцифера зажаты три выгнувшихся предателя — Брут, Кассий, Иуда. Отметим трех фурии, трех кентавров, трех гигантов, три реки, впадающие в замерзшее озеро (на самом деле представляющие один непрерывный поток). Три папы упоминаются в восьмом круге, три сигнальных огня появляются перед городом Дис.

Уникальное качество этой инфернальной триады заключается в искаженных образах, скорее даже пародиях на тройственность Рая. В то же время начало XXXIV кантики представляет собой ироническое предостережение о пустом блеске Церкви.

Трехглавый Люцифер является антитроицей, шесть крыльев, испускающих семь ветров, превращают его в противоположность серафима. Черный херувим из восьмого адского круга соответствует белому херувиму восьмой сферы Рая. Движение по кругу в танце трех небесных светил, Питера, Джеймса и Джона, пародируется теми тремя, что на колесе головками назад, в третьем повороте седьмого круга.

Даже инфернальное распятие Каиафы, крест-накрест закрепленное на земле с помощью только трех столбов, является пародией на Троицу, заимствованную из крестообразных ритуалов катаров.

Касаясь значения Ада, сделаем небольшое замечание: девятый bolgia, как считают, составляет в окружности 22 мили, десятая часть в обхвате составляет 11 миль и не более чем полмили поперек («Если душам ты подводишь счет, Что путь их — в двадцать две окружных мили» — А., XXIX, 9).

Хотя и невозможно реконструировать архитектурный рисунок Ада на основании столь скудных умозаключений, сделаем вывод, что инфернальные измерения производятся исходя из отдельных фрагментов. Обычно они использовались для обозначения дьяволов в Древнем Вавилоне и выведения при любых обстоятельствах достойного числового обоснования 11, числа греха, по Августину.

На самом дне Ада находятся полностью отошедшие от духовной жизни. Все жители Ада «потеряли праведность мышления». Особое отвращение Данте к предательству подчеркивается представлением предателей как потерявших рассудок и не склонных к покаянию. Он пишет: «Точно так же как между человеком и совершеннейшим созданием из числа диких зверей нет промежуточных ступеней, мы встречаем многих людей, до такой степени подлых и низких, что они кажутся просто скотами» (Пир, III, 7, 80–83). Пять чувств, олицетворяющих беспредельную чувственность, отличаюттолько примитивных животных (Пир, III, 2, 109–112).

К этой же разновидности относятся и предатели, наделенные исключительно животными эпитетами, гигантизмом, гиперболизированным изображением пяти чувств, гордящиеся отрицанием духовных норм.

Чтобы привлечь внимание к числу 5, Нимврод бормочет пять слов короткой фразой (А., XXXI, 67), Эфиальт скован пятью витками цепи — эпитафия дается в отношении пятого витка цепи, опоясывающей его (А., XXXI, 90), Антей «возник из темной котловины, От чресл до шеи ростом в пять аршин (А., XXXI, 113).

Область Чистилища четко отличается от Ада и Рая тем, что она скорее временная, чем вечная. Хотя существует ради духовного обновления, ее вершина скорее Земной рай, чем Небесный. Она воздвигнута на земной коре этой развращенной земли и не доходит до малого Небосвода (А., II, 78). В отличие от Рая и Ада Чистилище не получит места после Страшного суда (Ч., XXVII, 127), и его существование напоминает относительное и временное несовершенство земли. Уступы горы соответствуют тринитарному принципу (тех, кто верит в Троицу), представляя искаженную, неполноценную и извращенную любовь.

В «Божественной комедии» она для Данте символизирует поиски путей к спасению. В равной степени как порядок добродетелей вытекает от Веры к Надежде и затем к Любви, так и Мария призывает Лючию, которая направляет Беатриче.

Этимологически «Лючия» означает «носящая свет», то есть посредник, корреспондирующий значение Сына как несущего Надежду. Поскольку свет является воплощением добродетели, она по своей функции сопоставима с Отцом и Мудростью. В этой связи интересно заметить, что дважды в «Аде» Данте говорит о свете веры, который несет Христос:

Я там, где свет немотствует всегда. Христос является Словом Отца и «Светом Мира».

Ее область определенно та, где Чистилище устанавливается благодаря посредничеству Христа. Там Надежда явно воспринимается как сходная со светом:

Di retro a quel condotto che speranza mi dava e facea lume. Вослед вождю, который Дарил мне свет и чаянье высот.

В конце поэмы Беатриче легко распознается как Любовь. Когда она появляется перед Данте в небесном Раю, хотя и одетая в белую вуаль веры и зеленую мантию надежды, ее главный цвет «огненно-алый» (Ч., XXX, 31–33):

В венке олив, под белым покрывалом, Предстала женщина, облачена В зеленый плащ и в платье огненно-алом.

В «Божественной комедии» она существует не для себя, а для других (Пир, III, 14, 136).

Истинная любовь к Беатриче определяется в «Новой жизни». Бесспорно, о той же любви говорится в «Аде»:

Disse: Beatrice, loda di Dio vera, Che non soccorri quei che t’ amo tanto ch’ usci per te de la volgare schiere? О, Беатриче, помоги усилью Того, который из любви к тебе Возвысился над повседневной былью.

До этого Беатриче говорила Вергилию:

Amor mi mosse, che mi fa parlare. Меня сюда из милого мне края Свела любовь; я говорю любя.

В «Пире» встречаем другое выражение, связанное с Троицей, «путь истины и света», что сопоставимо со словами Иоанна: «Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине» (Пн., 14: 6), позволяя дальше прояснить функции трех дам. Мария — истина, «не испытывающая ошибок». Лючия — свет, как та Лючия, которая появляется в античистилище, чтобы перенести спящего Данте к входу в Чистилище, открывая ему тяжкий путь к Земному Раю.

Когда заря была уже светла, А ты дремал душой, в цветах почия Среди долины, женщина пришла, И так она сказала: «Я Лючия; Чтобы тому, кто спит, помочь верней, Его сама хочу перенести я».

Беатриче — путь, «по которому мы перемещаемся к блаженству бессмертия». Эта истина подтверждается в соответствующем продвижении Данте вместе с Беатриче в Раю.

В последующих комментариях по поводу самой известной триады «Божественной комедии» я попытался передать мои собственные ощущения сложных внутренних отношений всех выражений факта Троицы. Большинство отношений, на которые я указываю, прямо или косвенно вытекают из трудов предыдущих комментаторов Данте, часто расходящихся друг с другом. Все же, с моей точки зрения, они одновременно и частично верны, и частично неверны.

Некоторые, например, отождествляют трех дам с Властью, Мудростью и Любовью, другие — с Верой, Надеждой и Любовью. Я уверен, оба соотношения верны, ни одно из них не является исчерпывающим. Чтобы окончательно прояснить обсуждаемую тему, необходимо, чтобы члены всех триад рассматривались как выражение Одного, Двух и Трех. Перечисляя их именно в таком порядке, возможно, станет более ясным общее соответствие, вероятнее, четче, чем я смог выразить на отдельных примерах.

Перед нами один из величайших средневековых парадоксов, что Единство Троицы недейственно без включения несовершенной дуады, особенным образом воплотившейся во второй личности:

Ma tre persone in divina natura, ed in una persona esse a l’umana. Но в божеской природе три лица И в ней, единой, смертная слияна.

Двойственность второй личности — образ, чья соотнесенность с кругом стала той безусловной тайной, которую попытался постичь Данте.

Значение символа подробно описано в «Сумме теологии» Аквинского. История средневековой христологии обозначается им как непрекращающаяся попытка осветить этот парадокс. Совершенство Господа в своих сущностях никак не допускало намеков об обратном. С другой стороны, доктрина примирения с Богом, с церковью требовала, чтобы Сын вобрал в себя несовершенство человека: «In quantum homo, in tantum mediator». Теологи успешно решали проблему, игнорируя ее, так что «в учении о личности Христа человек (homo) почти полностью устранялся, хотя в христианском вероучении эта ипостась заняла ведущее место».

Аквинский придерживался мнения, что союз Бога-человека реален, но не с точки зрения проявления божественной сущности, а только с позиции сущности человека. Однако, даже учитывая все обстоятельства, это только заменяет один парадокс на другой. Пока, наконец, не появился Данте, чтобы поверить, что человеческий интеллект решил или может решить обозначенную проблему.

Хотел постичь, как сочетаны были Лицо и круг в слиянии своем; Но собственных мне было мало крылий; И тут в мой разум грянул блеск с высот, Неся свершенье всех его усилий .

Несколько отличная, но столь же сложная проблема связана с происхождением Христа, Сына человеческого и Сына Господа, а значит, равного Господу.

Сравним:

Поистине безумные слова — Что постижима разумом стихия Единого в трех лицах естества! 

Все же сложность понимания, без сомнения, заключается в том, что образ (двойственный, несовершенный) соотносится с кругом (совершенным духовно). Не приходится сомневаться и в том, что эта поддающаяся искажениям мораль смешивается (в Боге-человеке) с неразделимостью Троицы. Возвеличивая Бога-человека как архетип космического дуализма, Средние века избежали манихейского противопоставления двух антагонистических начал, добра и зла.

Следовательно, это первый принцип, на котором Данте основывает гармонию материи и формы. Два прямо противоположных начала воспринимались активными во всем космосе, в Средние века проявление их оппозиции определялось во многом более четко, чем выражение самой Троицы.

Если мы проникнемся духом дуализма Данте, сможем представить схематическое расположение этих дуад в схеме Гуго Сен-Викторского. Из каждой пары один член всегда превосходит другой, поскольку один всегда относительно совершенен, неразрушим, а другой несовершенен и разрушим. Получаем следующее:

В перечне показано общераспространенное средневековое представление о различиях между совершенством духа и несовершенством материи. То же различие прослеживается в отмеченном Бонавентурой контрасте божественного и морального качеств. В его компиляцию дуад включены такие моральные качества, как недостаток, зло, коррумпированность и изменчивость, противоположные Красоте, Добру, Неподкупности и Неизменности.

Категория: ЧИСЛОВАЯ СИМВОЛИКА СРЕДНЕВЕКОВЬЯ | Добавил: admin | Теги: развитие математики, зарождение математики, сайт для учителей математики, математика в школе, математика в Средневековье, история математики, Алгебра
Просмотров: 310 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 5.0/1
УЧИТЕЛЮ ИНФОРМАТИКИ
КОНСПЕКТЫ УРОКОВ
ВНЕКЛАССНЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ ПО ИНФОРМАТИКЕ
ПОСОБИЯ И МЕТОДИЧКИ ДЛЯ УЧИТЕЛЯ ИНФОРМАТИКИ
ИЗ ОПЫТА РАБОТЫ УЧИТЕЛЯ ИНФОРМАТИКИ
ЗАДАНИЯ ШКОЛЬНОЙ ОЛИМПИАДЫ ПО ИНФОРМАТИКЕ


ИНФОРМАТИКА В ШКОЛЕ
ИНФОРМАТИКА В НАЧАЛЬНЫХ КЛАССАХ
ИНФОРМАТИКА В 3 КЛАССЕ
ИНФОРМАТИКА В 4 КЛАССЕ
КОНТРОЛЬНЫЕ РАБОТЫ ПО ИНФОРМАТИКЕ. 3 КЛАСС
КОНТРОЛЬНЫЕ РАБОТЫ ПО ИНФОРМАТИКЕ. 4 КЛАСС
ПРОГРАММИРОВАНИЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ
СКАЗКА "ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЭЛЕКТРОШИ"
ИГРОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ НА УРОКАХ ИНФОРМАТИКИ
ВИКТОРИНЫ ПО ИНФОРМАТИКЕ
КОМПЬЮТЕРНЫЕ ЧАСТУШКИ
ОБРАТНАЯ СВЯЗЬ
Поиск

Copyright MyCorp © 2018
Яндекс.Метрика Рейтинг@Mail.ru